Стр. 123

Сегодня в тесном кружке духовных детей, живущих под Вашим руководством, нам хочется сказать только об одном наиболее важном: руководстве и воспитании нас, Ваших больших возрастом, но малых духовным разумом детей, в духе Христовом.

К каждому и в каждом случае Вы подходите особенно. Как апостол Павел говорил о себе, что он всем бых вся (1 Кор. 9, 22), так же можно сказать и про Вас. Кто бы ни пришел к Вам, с чем бы ни пришел, каждый находит отклик на всякую свою заботу или печаль. Иному нужна строгость, иному утешение, и каждому Вы даете именно то, что нужно ему.

Где, в каком храме можно видеть, чтобы священник, не жалея себя, исповедовал с утра до полудня и вечером до поздней ночи, как Вы?

Всех нас Вы знаете почти как самого себя. По лицу, по одному только выражению, даже только по тому, кто как подходит под благословение, Вы узнаете, в каком кто находится состоянии, и соответственно тому и сами отвечаете, как нужно, на это, как мы того заслуживаем. Вы не только заботитесь о нас, как родной отец. Там, где Вы не можете помочь делом, там помогает Ваша молитва. И невольно со всеми огорчениями и горестями мы прибегаем к Вам, потому что у Вас всегда находим участие, а главное — молитвенную помощь. Как часто бывало, что, когда Вы особенно пожалеете и помолитесь, — приходило облегчение, отходила неприятность, проходило нездоровье.

Даже вне храма, вне Вашего дома, на службе, в общении с миром — везде за нами следуют Ваши молитвы и невидимой броней одевают нас.

Много говорили Вы и говорите нам о любви к Богу и людям, но не только словами Вы учите нас, но и самым своим примером. Может быть, первое время в Толмачах многим из нас непонятны были слова о любви к ближним и мало говорили душе. Теперь же, когда мы узнали Вашу любовь, совсем иначе звучат те же слова. С Божией помощью и Вашими молитвами мы, бывшие некогда чужими, стали теперь близкими и родными между собой людьми».

На следующий день отец Илия остановил одну из своих духовных дочерей, которая была автором текста, и сказал ей: «Знаешь, этот адрес потряс меня до глубины души. Ведь здесь сказано все, больше уже нечего говорить, всей моей деятельности здесь подведен итог, теперь осталось только написать надгробную эпитафию».

Спустя год после этого отец Илия был арестован. Случилось это так. Некоторые из духовных детей священника работали в институте методов внешкольной работы. 23 сентября 1930 года в этом институте было проведено собрание, посвященное докладу о вредительстве в рабочем снабжении. После доклада была принята резолюция с требованием смертной казни для политических врагов. От сотрудников института требовали, чтобы все проголосовали. Верующие женщины воздержались от голосования. Одна из них, Мария Ивановна Михайлова, заявила, что общее собрание не суд, что она против того, чтобы судить кого-либо, против смертной казни и вообще против насилия и суровых мер. Администрация приняла решение об исключении ее из института. Однако нашлись сочувствующие ей люди, которые стали хлопотать перед властями о восстановлении справедливости, доказывая, что увольнение было незаконным. Тогда ОГПУ решило арестовать женщин и вместе с ними арестовать их духовного отца протоиерея Илию, а также наказать некоторых, помогавших им хлопотать, уволив их с работы.

26 октября 1930 года власти арестовали протоиерея Илию. Он был заключен в Бутырскую тюрьму. Евгения Леонидовна вспоминала об аресте мужа: «За ним пришли поздно ночью. После краткого обыска наши «гости» собрались уходить. Когда батюшка совсем оделся, я сказала, что теперь надо помолиться. Они не протестовали, стояли без шапок. Я прочитала молитву, поклонилась в землю своему дорогому, он меня благословил, я его перекрестила и поцеловала. Все вместе вышли из дома. Я его спросила: «Что ты сейчас чувствуешь?» — «Глубочайший мир, — ответил он. — Я всегда учил своих духовных детей словом, а теперь буду учить их и своим примером».

В тюрьме отец Илия был помещен в небольшую общую камеру, где было столько людей, что на полу между нар лечь было негде, и первое время он спал на грязном, заплеванном полу под нарами. Через некоторое время ему уступил свое место на верхних нарах один добрый юноша. Место было очень узким, всего в одну доску рядом с парашей. Шпана сразу же обворовала священника.

Дело отца Илии вел сотрудник секретного отделения ОГПУ Брауде, который настойчиво добивался, чтобы священник оговорил себя и других, подтвердив следственные домыслы, будто бы он состоял вместе с духовными детьми в контрреволюционной монархической организации.

Отвечая на вопросы следователя, отец Илия сказал, что он «священник тихоновского толка, с заграницей никакой связи не имеет. От всякой политики отошел. Как человек верующий, с коммунизмом я идти не могу. Идеи монархизма в настоящее время мне кажутся нелепыми. Вредительство я считаю подлостью; если человек не согласен с политикой советской власти, он должен говорить прямо. На эту ложь нет Божьего благословения. Михайлова подошла ко мне уже после своего выступления на митинге по поводу вредителей. Пришла и рассказала об этом. Она сказала, что выступила так, потому что это собрание и темы о вредительстве были для нее неожиданными, и она была не подготовлена. Михайлова — моя духовная дочь и руководствовалась моим мнением, поэтому она и обратилась ко мне после своего выступления. Я ей ответил, что нельзя смешивать духовную жизнь с политикой. Голосуя против, она выступит против государства, и поэтому ей не нужно было этого делать. Больше у нас разговора с Михайловой на эту тему не было».

По окончании следствия сотрудник секретного отдела ОГПУ Брауде в обвинительном заключении написал: «По имеющимся в 5-м отделении секретного отдела ОГПУ проверенным сведениям, эта правая группировка педагогов, собираясь нелегально на частных квартирах, обсуждала создавшееся положение и решила выступить в защиту Михайловой, использовав этот инцидент для антисоветской агитации и борьбы с советской властью части сотрудников института.

Предпринятыми 5-м отделением секретного отдела ОГПУ мерами было установлено, что Михайлова является церковницей, тихоновкой, тесно связанной с активными контрреволюционными монархическими кругами, и в своем выступлении являлась их рупором. Было установлено также, что Михайлова усиленно посещает церкви, попов и квартиры многих других церковников-тихоновцев, известных ОГПУ как контрреволюционный, монархический элемент. В частности, Михайлова постоянно посещала квартиру давно известного ОГПУ монархиста, попа церкви Григория Неокесарийского Четверухина.

Привлеченная к следствию по обвинению в участии в контрреволюционной монархической группировке и антисоветской агитации, Михайлова показала, что происходит из духовного звания, до 1928 года жила на средства своей бабушки-попадьи. В Москве проживает с 1923 года. Отношение к советской власти лояльное. Всегда была верующей, церковницей тихоновского толка. Постоянно посещала церковь Григория Неокесарийского на Большой Полянке и квартиру священника этой церкви Четверухина, духовной дочерью которого считает себя и по настоящее время. На вопросы — с кем она встречалась на квартире у этого попа и какие там велись разговоры — Михайлова отвечать категорически отказалась. Отказалась также назвать всех своих знакомых.

Привлеченный к следствию по обвинению в участии в контрреволюционной монархической группировке и антисоветской агитации поп Четверухин свое участие в монархической группировке отрицал».

23 ноября 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило протоиерея Илию к трем годам заключения в исправительно-трудовой лагерь.[i] 5 декабря ему был объявлен приговор. 5 декабря его этапом отправили в лагерь. В этот день его в последний раз видели прихожане при посадке в тюремный вагон, когда он благословил всех провожавших широким священническим крестом.

В начале декабря ударили сильные морозы, и это сделало его переезд мучительным, так как этап с заключенными ехал в нетопленом переполненном узниками вагоне. Затем пришлось идти пешком более ста километров от Соликамска до Вишеры. Дорогой отца Илию обокрали, отняв у него все теплые вещи, включая шапку, но он не обморозился, потому что у него сохранились валенки и шарф, которым ин закутывал голову вместо шапки.

30 декабря священник написал супруге из лагеря: «Сегодня у меня первый раз выходной день в лагере, и я пользуюсь случаем, чтобы написать тебе. Если и впредь будут у меня выходные дни или я как-нибудь иначе приспособлюсь, буду писать тебе чаще. Однако не сразу, может быть. Дело в том, что здесь очень трудно достать открытки, конверты, бумагу, марки. Хотя ты и положила эти вещи в мою корзиночку, но их мало осталось, пропали где-то. Поэтому прошу прислать как можно больше открыток, конвертов и бумаги.

У меня пропала фетровая черная новая шляпа; что пропало из белья, не могу точно установить. Тут все пользуются всем казенным: верхним платьем, и бельем, и обувью, но все это делается по одному образцу на средний рост, поэтому мне подходящего ничего нет — ни шапки, ни шубы, ни пальто, ни брюк, ни валенок, ни белья, все мне придется иметь свое (рост 180 см). Очень благодарен за валенки, я не могу себе представить, как я был бы без них и в дороге, и тут на работах. Очень благодарен за вязаный черный шарф, он очень мне нужен, я им завязываю свою голову на морозе, который доходит до сорока градусов. Очень благодарен за теплые варежки, за теплый подрясник, за фуфайки, одним словом — за все, чем снабдили меня мои родные. Пока что у меня теперь все есть и ни в чем я не нуждаюсь. Вот разве только прислали бы мне на запас ложки две алюминиевые: ваша сломалась, с трудом достал деревянную, она тоже сломалась, достал с большим трудом теперь третью, которая служит мне. Купить здесь ложку очень трудно. Кружку вашу у меня украли, купить ее здесь также нельзя; к счастью, у одного из товарищей крестьян оказалась лишняя, алюминиевая, и он мне дал. Еще меня беспокоят мои очки. Если они у меня как-нибудь сломаются, я буду беспомощным. Поэтому, очень прошу, постарайтесь сделать другой экземпляр и прислать мне. Пришлите в футляре, без которого теперь мне трудно беречь очки. Ведь мы спим на нарах, очень скученно, ни столика, ни ящика, ни полочки для них нет. Я пока здоров, только страдаю сильным кашлем. Работаю все время на вольном воздухе: первые девять дней — землекопом, а потом, до сих пор, чернорабочим на стройке. Встаем в 5.50 утра, выходим на работу с 7 часов утра, с 12 до часу дня обедаем в роте, в 4 часа пополудни возвращаемся с работы, ужинаем, в 5.30 — вечерняя проверка, чай, и я, усталый от работы, валюсь спать.

Поесть дают: 1 кг черного хлеба каждый день, на обед порцию супа, на ужин — порцию каши или винегрета. Сахару на месяц 600 грамм. Кроме того, нам выдали продовольственные карточки, по которым мы можем получать дополнительно по 200 грамм хлеба каждый день, сахару 200 грамм в месяц, макарон 400 грамм в месяц, конфет 400 грамм в месяц.

Крепко, крепко тебя целую, мой милый несравненный друг. Я не падаю духом, и ты не унывай.

Моим знакомым передай поклон и привет. Всех их вспоминаю с теплой благодарностью».

8 февраля 1931 года: «…Теперь расскажу о себе. Живу я теперь в 3-й роте. Сплю на верхних нарах. В моем распоряжении 2,5 арш. длины и 3,5 арш. ширины. Тут и все мое имущество, которое частью висит и лежит над головой. Работаю по пять дней. Шестой день — выходной. Работаю по 8-9 часов в день. Одну пятидневку с 8 часов утра до 4 часов дня, другую с 4 часов дня до 12 часов ночи, третью — с 12 часов ночи до 8 часов утра. Раньше работал землекопом (9 дней), чернорабочим на стройке (9 дней), теперь рабочим на лесопильном заводе при ящичной мастерской (где пилят дощечки для ящиков). Моя работа — выгребать опилки из-под машин, выносить вон отрезки досок: «рейки» — края досок и «сухари» — концы досок. Работа не тяжелая, но очень утомительная, потому что продолжается без малейшего перерыва, все время на ногах, в движении и напряжении, и много приходится нагибаться к полу, что вызывает во мне пот и одышку. Я очень похудел, говорят — осунулся, но привык к физическому труду, и мне теперь стало легче, чем было сначала.

Ко мне в мастерской и в роте относятся хорошо, с уважением, даже с приязнью. Спасибо добрым людям!

Морозы большие, до тридцати восьми градусов по Цельсию. У меня украли из кармана в мастерской тот черный пуховый шарф, который ты мне передала при разлуке. Он был мне крайне нужен, пока я работал на вольном воздухе (землекопом и на стройке); теперь я работаю под крышей в отопляемом помещении и могу обойтись без него. Меня одевают в казенное платье…»[ii]

9 июля 1931 года: «…Я писал тебе, что работаю теперь помощником делопроизводителя в больнице «Вишхимз» (т. е. Вишерского химического завода). Работаю много: я и регистратор при ежедневных амбулаторных приемах днем и вечером, я — табельщик стационарных больных и служащих больницы, я ежедневно переписываю порционные требования на довольствие больных, я слежу за поступлением больных в стационар, выясняю их документы, завожу истории их болезней, я , наконец, составляю весь медицинский отчет, ежемесячный и годовой по всем отраслям деятельности больницы, собирая для этого кропотливо, с большим трудом и с препятствиями массу разнообразных статистических сводок. Кроме того, еще несу труды и по текущей переписке больницы с разными лицами и учреждениями. Ухожу на работу к 9 часам утра, возвращаюсь не раньше 9, а то и позже, вечера. Очень устаю, и некогда мне ни почитать что-нибудь для себя, ни подумать, и скоро ложусь спать. Может быть, отсутствие свободного времени мне на пользу, потому что думы мои летели ли бы к вам, мои любимые, и я тосковал бы больше и острее».

В начале августа 1931 года к священнику на свидание в Вишерский лагерь приехал сын. Отец Илия рассказал ему, что «сейчас в лагере много заключенных монахов, священников, архимандритов. Есть даже члены приходских советов. Такие заключенные стараются общаться и помогать друг другу. Молиться и креститься на виду нельзя, это делается только под одеялом. Он уже начал привыкать к лагерной жизни, к своей 3-й, слабосильной роте, куда он наконец попал. От работы на свежем воздухе, при скудном, но в общем достаточном питании, сил у него прибавилось, сердце стало работать лучше. Он говорил, что ко всему, даже к самому тяжелому, можно как-то приспособиться, и тогда станет жить легче»[iii].

Ко времени приезда сына отец Илия уже знал, что вся его с такой любовью и такими трудами собиравшаяся библиотека полностью пропала и супруга боялась, что это причинит священнику огорчение. Он попросил передать матушке: «Боюсь, что ты огорчилась из-за меня. Успокойся. Я уже не тот. Мне теперь кажется, что любовь к книгам мешала мне должным образом любить вас, мои дорогие. Слава Богу за всё! Он дал — Он и взял. Буди имя Его благословенно!..»

В конце мая 1932 года к священнику в лагерь приехала его супруга Евгения Леонидовна. Много лет спустя она написала воспоминания о своем пребывании в Вишере[iv]. «В пять часов вечера, когда я, усталая, присела на койку, вдруг отворилась дверь и в ней показалась высокая худощавая фигура в желто-коричневом пальто — мой самый дорогой друг, мой батюшка. Я услышала его слова: «Тут Четверухина?» Стрелой бросилась я к нему навстречу со словами «Христос Воскресе!» и просила меня благословить. Батюшка отказался это сделать (тут были мои соседки — посторонние для нас люди), сказав, что он тут только заключенный. В продолжение шести вечеров батюшка рассказал мне о себе многое. Каждый день он вспоминал что-нибудь недосказанное и пополнял свою повесть. Сначала он говорил о самых тяжелых переживаниях, а напоследок уже о более легких, незначительных.

По приезде на Вишеру в декабре 1930 года он был определен на общие работы. Сначала приходилось в сорокаградусный мороз копать землю, которая едва поддавалась лому, затем пилить бревна, потом выгребать из-под лесопильной машины опилки, а для этого то и дело нагибаться к полу. И эта последняя работа настолько утомляла, что однажды он в изнеможении упал на опилки и уже не мог сам подняться. Его отправили в больницу, где он пробыл более двух недель. Едва только выписали из больницы, он должен был идти в командировку в Буланово, за пятьдесят четыре километра от Вишеры, а силы его еще не восстановились после болезни.

Начальство, отправляя заключенных работать, обещало, что они пойдут с отдыхом, проходя лишь по семнадцать километров в день, на деле вышло иначе. Им пришлось сделать этот тяжелый переход в продолжение одних суток. Под конец пути отец Илия, совершенно обессиленный, падал на снег через каждые пять шагов, других же тащили под руки конвоиры. Наконец, поздно ночью доплелись до Буланова. Для ночлега отвели пустую нетопленую избу с выбитыми стеклами. Ныло все тело, и холод сковывал члены.

Пришло утро. Погнали их пилить хвойный лес. Батюшка не знал, как взяться за пилу: никогда он не был на такой работе. Снег был в лесу по грудь, и, прежде чем начать пилить деревья, надо было его притоптать. Отец Илия стал объяснять начальнику, что он не может выполнять такую работу и просил дать ему канцелярскую.

В ответ на это тот ответил язвительно: «Ты опять филонишь. Я тебя еще в Усолье заметил. Ты и там все от работы отлынивал». А батюшка на Усолье и не жил, только мимо проходил. И пришлось ему покориться, и начал он вместе с другими валить лес. И пилил он до тех пор, пока не сломалась пила. Тут снова на него посыпались ругательства. Но вскоре приехал другой начальник, нужно было вести отчетность. Увидев его, он позвал: «Эй ты, очкастый, грамоте учился?» — «Учился». — «Арихметику знаешь? Ну, будешь табельщиком».

К 1 мая 1930 года отец Илия вместе с другими заключенными вернулся на Вишеру. Вскоре снова послали его на общие работы. Надо было с 7 часов утра до 11 вечера в паре с другим заключенным таскать по две толстых доски с берега на баржу. Чтобы успеть выполнить «урок» вовремя, на берег подымались чуть не бегом. К концу дня все плечи были до крови натерты, все тело болело.

В первый день «урок» был выполнен на все 100%, однако на утро, когда снова послали их на ту же работу, они сговорились таскать по одной доске — уж очень болели израненные плечи. К 11 часам вечера «урок» был выполнен только на три четверти, пришло начальство и приказало докончить сегодня же. И пришлось им доканчивать ночью.

Только в 3 часа ночи кончили «урок», а в 5 часов надо было снова вставать на ту же работу. И в глубокой тоске он возопил ко Господу: «Господи, Пресвятая Богородица, святитель Николай, я всегда вам молился, и вы мне помогали, а теперь вы видите, что я совсем изнемог, что я готов умереть на этой непосильной работе, и вы меня забыли. Ну что же. Или мне больше уж вас просить не о чем?» Лег на нары, но спать не мог от сильной во всем теле боли и горько заплакал. Но к утру вдруг душа снова замолилась, смягчилось его сердце, и снова явилась преданность и вера в Промысел Божий. «Нет, Господи, — шептал он, — хотя бы я умирал в моих страданиях, я никогда не перестану молиться и верить Тебе». И тут произошло чудо. Когда в 6 часов утра все пошли на перекличку, чтобы идти на работу, читая фамилию Четверухин, начальник запнулся и вспомнил, что батюшку требовали в УРЧ для какого-то дела. Оказалось, что он понадобился для написания отчета о работе в Буланово. Таким образом Господь избавил его от непосильной работы.

Рассказывал отец Илия о своих друзьях — заключенных священнослужителях, их было много в то время на Вишере. Как они старались держаться ближе, помогая друг другу. Как вместе молились, читая всенощную или вечерню, как исповедовались и даже причащались, как-то доставая Святые Дары.

Духовником батюшки на Вишере был архимандрит Донского монастыря отец Архип. Исповедоваться удавалось в необычной обстановке: колют вместе дрова, например, и батюшка в это время исповедует свои грехи, а по окончании исповеди отец архимандрит положит на его голову свою руку и прочитает разрешительную молитву. А молиться, класть на себя крестное знамение и причащаться Святых Таин можно было только лежа на нарах, закутавшись с головой одеялом.

После подачи отчета за батюшку стал хлопотать протоиерей Гирский, тоже заключенный. Он просил определить батюшку на Вишерский химический завод, и хлопоты эти увенчались успехом. Батюшка был назначен санитаром в больницу, но это была только одна из его многочисленных обязанностей. Он был и делопроизводитель, и регистратор, и еще много всяких обязанностей приходилось ему выполнять. Пришлось в продолжение почти восьми месяцев трудиться часто по шестнадцать часов в день без выходных. Но у него был отдельный кабинет с печкой, на которой он мог вскипятить воду для чая и погреться.

Однажды ему пришлось послужить одной туберкулезной больной. Она была очень плоха, лежала в больнице, и захотелось ей перед кончиной исповедаться и причаститься Святых Христовых Таин. Он пришел в больницу как санитар, долго с ней беседовал, исповедал ее и причастил Святых Таин. Нельзя передать того счастья, которое испытывала эта страдалица. Она вскоре мирно скончалась, и родным удалось над ее могилой поставить крест. Там же был похоронен и иеромонах Антоний (Тьевар), бывший ученик профессора Московской Духовной Академии И.В.Попова. Обе эти могилы украшались с любовью.

Все, начиная от самого главного начальника, врачи, сестры и санитары ценили отца Илию как усерднейшего работника и как прекрасного человека и любили его. Но кому-то это было неприятно, на батюшку наклеветали, арестовали и посадили в изолятор. Это было в конце января 1932 года. Помещение было не отапливаемое, с выбитыми стеклами, то и дело бегали крысы. Отцу Илии не говорили, в чем он виноват, а когда кто-то захотел за него попросить, ему ответили, что Илия Четверухин — величайший государственный преступник. В первый день в изоляторе была только одна шпана и было очень тяжело, но на следующий день его перевели в особое, изолированное от других помещение, и тут он ожил и был даже счастлив. Тем временем началось следствие. Стали поочередно вызывать из больницы медперсонал и младший штат служащих и допрашивать. И все давали о нем самые лучшие отзывы. Отец Илия просидел в изоляторе двадцать дней. По его словам, в изоляторе он обрел мир души: «Обретут покой только те, кто научился кротости и смирению».

Вместе с ним в больнице работал художник Кирсанов. Он так привязался и полюбил священника, что написал с него большой портрет, жаль только, что он не успел его отделать, — это было как раз перед изолятором, за три дня. Этот портрет батюшка с позволения начальника отдал мне со словами: «Возьми домой. Будете на него смотреть и меня вспоминать».

Из первого вечера…мне особенно ярко запомнилось наше прощание и разговор. Было ясное безоблачное светлое небо, на далеком горизонте чуть алела заря. Стоя во весь свой высокий рост на фоне этого неба, батюшка мне говорил, отчеканивая каждое слово: «Ты в своих письмах занимаешься совершенно бесполезным занятием: считаешь дни, сколько прошло со дня нашей разлуки и сколько еще осталось до дня моего возвращения домой. Я этого не жду. Я уверен, что в вечности мы будем с тобой вместе, а на земле нет. Мне, вероятно, дадут еще три года. Здесь я прохожу вторую духовную академию, без которой меня не пустили бы в Царство Небесное. Каждый день я жду смерти и готовлюсь к ней».

Лагерь отец Илия воспринимал с трех сторон — во-первых, с отрицательной: шпана, пьянство, обиды, насилия, бесчеловечное отношение, побои; во-вторых, здесь был целый сонм самых прекрасных людей, а третья сторона — то, как все это переживалось, отражалось и преломлялось в его душе. И в результате он всегда чувствовал на себе  милость и любовь Божию, дивный Его Промысел, и потому делался ближе к Богу и любил Его все больше и больше. Никакой внешней религиозности он проявить не мог, но в душе все пережитое, глубоко скорбное и тяжелое, сделало его еще более религиозным. Раньше он был религиозен более разумом, а теперь всей душой и всем сердцем полюбил Господа Иисуса Христа. «Нет Его краше, нет Его милее», — говорил он мне. Он чувствовал себя здесь, подобно живущему в монастыре. «Ведь тут как раз упражняешься в тех добродетелях, которые требуются от монаха, когда он принимает постриг: полное отречение от своей воли, нестяжание и целомудрие».

После отъезда супруги отец Илия писал ей из лагеря: «Ты спрашиваешь меня, в чем заключаются мои теперешние работы? Я тебе писал, что я с 8 августа по неизвестным для меня причинам снят на общие работы. Общие работы — это всевозможные черные физические работы, большей или меньшей трудности, к каким привлекается наравне с 1-й и со 2-й категорией и категория 3-я, к которой я причислен. Я послан работать в Зональную опытную станцию, там я вспахивал навоз ручным способом в теплицах, таскал землю, таскал воду, качал воду пожарным насосом для поливки прибрежных насаждений, заготовлял колышки для парниковых растений и так далее. Бывало и трудно, и не трудно. В 3-ю категорию я, по-видимому, переведен из-за моего сердца; оно, конечно, стало хуже, так что один раз у меня случилось что-то вроде сердечного припадка.

Ты пишешь, что считаешь дни. Ты уже целый год, кажется, занимаешься этим бесполезным делом. Лучше считай месяцы. Мне с зачетом рабочих дней скинули три месяца из данного мне срока, так что конец срока для меня не 26 октября, а 26 июля 1933 года, значит, я уже разменял последний год срока, и теперь нужно считать не годы, а месяцы. После года надеюсь получить не высылку, как я ждал раньше, а минус какой-нибудь, что сделает меня более доступным для тебя. Впрочем, будущее еще темно и много еще воды утечет до тех пор, пока кончится мой срок…»

«Живу за проволокой, работаю за пять километров от лагеря, — писал отец Илия в следующем письме, — несу труды разного рода, в последнее время копаю при помощи лопаты в поле картофель. В продолжение восьми часов кряду не разгибать спины и сидеть на корточках, без привычки, не легко мне: болят поясница и ноги.

Продолжу ответы на твои вопросы, как я живу, как работаю и как питаюсь. На работу я выхожу в 7.30 часов утра, прихожу с работы в 6.30 часов вечера. С 12 до 2 часов отдыхаю в поле, когда нет дождя, и завтракаю черным хлебом. Придя с работы, обедаю и ужинаю сразу: на обед и ужин дают по ковшу щей (обед) и супа из пшенной крупы (ужин). Тут же пью чай и часа через полтора, в 9, ложусь спать. Встаю утром в 6.30 часов. В моем распоряжении место на нарах — полтора метра длины и полметра ширины. Здесь моя постель, здесь хранятся мои все вещи, посуда, обувь и пища. Как я работаю? Работа моя по непривычке моей к физическому труду, и по здоровью, и по возрасту — тяжела мне, но в то же время она — мое единственное развлечение. В выходные дни хожу еще на ударную работу по пилке дров для лагеря. Ходят разговоры в лагере, что нас могут перевести скоро на новое место жительства — в новый лагерь, но мне хотелось бы докончить свой срок в Вишере, не люблю новизны…»

«Время идет. Конец срока приближается, — писал отец Илия 9 декабря 1932 года. — Но когда он будет, не знаю точно. Раньше я думал, что он, с зачетом рабочих дней, будет в мае месяце, но теперь у меня есть опасение, что он может быть значительно позже, а после срока мне могут дать не освобождение, а ссылку в Архангельскую губернию на три года. Я спокойно приму и это, потому что, повторяю, привык уже принимать скорби и покоряться. Но, может быть, будет и не так. Поживем-увидим…»

18 декабря 1932 года, накануне дня памяти святителя Николая, в 4 часа дня в лагерном клубе случился пожар. Друзья священника знали, что в клубе в это время находился и отец Илия. После пожара они пошли искать его останки, но не смогли их найти.

Накануне смерти отец Илия разговаривал с заключенным врачом Сергеем Алексеевичем Никитиным (впоследствии епископ Стефан). На прощанье священник сказал ему: «Прохор Мошнин так говорил: «Стяжи мир души, и около тебя тысячи спасутся». Я тут стяжал этот мир души, и если я хоть маленький кусочек этого мира привезу с собой в Москву, то и тогда я буду самым счастливым человеком. Я многого лишился в жизни, я уже не страшусь никаких потерь, я готов каждый день умереть, я люблю Господа, и за Него я готов хоть живой на костер».

20 марта 1933 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ, уже после смерти протоиерея Илии, приговорило его к трем годам ссылки в Северный край и направило распоряжение в лагерь — отправить священника этапом в Вологду для дальнейшего прохождения наказания.[v]

Дни памяти:

  • Собор новомучеников и исповедников Российских — первое воскресение, начиная от 25 января ст. ст. (7 февраля н. ст.).
  • День мученической кончины 5 декабря ст. ст. (18 декабря н. ст.).

Стр. 123


[i] ЦА ФСБ РФ. Арх. №Р-33810.

[ii] РГИА. Ф. 831, д. 281, л. 128-129.

[iii] Серафим и Сергей Четверухины. Слава Богу за все. М., 1998.

[iv] Журнал «К свету». №14. Протоиерей Илья Четверухин, Евгения Четверухина.

[v] ЦА ФСБ РФ. Арх. №Р-33810.